Сколько людей становятся жертвами преступлений и какая часть преступности не учитывается в официальной статистике
Как видно из результатов опроса, полиция не знает об огромном количестве преступлений, поэтому они не находят отражения в официальной статистике. Кроме того, доступная правоохранителям картина может быть систематически искажена — если про одни преступления сообщают чаще, чем про другие, а готовность обращаться в полицию зависит от характеристик жертвы (пол, возраст, доход и так далее). Чтобы оценить это искажение, и были придуманы опросы о виктимизации.
Такие опросы ценны не только тем, что позволяют наблюдать как зарегистрированную, так и незарегистрированную преступность. В отличие от официальной статистики, как правило, представленной агрегатами, опросы дают много информации о каждом конкретном происшествии. Опрос ИПП — единственный регулярно обновляемый источник таких данных о виктимизации в России. Ценности ему добавляет и лонгитюдная часть — то есть опрос одних и тех же людей в разные волны — для опросов о виктимизации это все еще редкость.
С конца XVIII века, когда криминология начала складываться как наука, предметом ее изучения были преступники. Общественный и государственный интерес тоже был сфокусирован на них: кто это такие? каким должно быть наказание? как устроить их исправление? В поле зрения исследователей жертва попала лишь в 1940-е, но поначалу только как носитель характеристик, делающих преступление более или менее возможным. Оба пионера в изучении жертв, Ганс фон Хентиг и Бенджамин Мендельсон (автор названия новой дисциплины — виктимологии), разрабатывали типологии жертв: первый — по их подверженности виктимизации, второй — по ответственности за преступление.
Все изменилось в 1960-х, когда в большей части Западного мира начался рост преступности. Особенно сильным он был в США, где совпал с подъемом движения за гражданские права. Не находя защиты и поддержки у государства, жертвы стали объединяться — хотя то, что стало называться «движением жертв», никогда не было чем-то единым или однородным. «Феминистки, сторонники расширения применения смертной казни, прокуроры, психиатры, криминологи, известные политики, группы, добивавшиеся возмещения ущерба, группы, озабоченные благополучием детей и пожилых, родственники жертв пьяного вождения, люди, прошедшие нацистские концлагеря или плен во Вьетнаме, разные помогающие организации — несмотря на разность мотивов и точек зрения все они способствовали тому, чтобы дискуссия о жертвах и действиях в их интересах вышла на совершенно новый уровень», — так описан этот момент в книге «Victims of Crime: a New Deal?». На этой волне в США и был проведен первый опрос о виктимизации.
Низкая эффективность полиции, как и неадекватность официальной статистики преступлений, к этому моменту были общим местом — но, чтобы что-то предпринимать для исправления ситуации, нужно было понять, как именно искажена картина преступности, доступная правоохранителям. Какая доля преступлений не попадает в статистику и почему? Как они распределены в пространстве и кто становится их жертвами? Без ответов на эти и другие вопросы невозможно понять, что именно не работает, какие ресурсы нужны, чтобы починить систему, и как их распределить.
Проведенный в 1966 году опрос 10 тысяч американских домохозяйств показал, что в полицию не обращались 35% жертв грабежей и квартирных краж, как минимум 43% жертв сексуализированного насилия, 74% обманутых мошенниками и так далее. Больше половины не сообщивших о преступлениях объяснили это тем, что полиция вряд ли смогла бы что-то сделать, еще треть посчитали случившееся личным делом или не хотели проблем для преступника. Уровень виктимизации оказался разным в разных частях страны и еще сильней варьировался в зависимости от размера поселения: в больших городах было в пять раз больше насилия и в два раза больше преступлений против собственности, чем в городах поменьше и в сельской местности.
Этот опрос стал прародителем National Crime Victims Survey (NCVS) — регулярного мониторинга виктимизации в США и старейшего подобного исследования в мире, в прошлом году ему исполнилось 50 лет (в обзоре по случаю юбилея можно прочитать, на какие вопросы помог ответить NCVS за годы существования). За США последовали скандинавские страны: в 1970-е опросы о виктимизации появились в Дании, Финляндии, Швеции и Норвегии, в 1981 году аналогичный опрос впервые провели в Великобритании. Наконец, в 1989–2010 годах прошли шесть волн международного International Crime Victims Survey, охватившего в совокупности 80 стран.
В России первые эмпирические исследования виктимизации начались в 1989 году, сначала в Санкт-Петербурге, затем в других городах. На общенациональном уровне общие вопросы о виктимном опыте задавались в опросах «большой тройки» — ФОМ, ВЦИОМ и Левада-Центра*, а также в мониторингах Высшей школы экономики (РМЭЗ) и, совсем недавно, Росстата (КОУЖ). Первые специализированные опросы жертв преступлений были проведены по заказу МВД после реформы ведомства в 2011–2012 годах — однако из-за методологических проблем их результаты вызывают сомнения. Главным их недостатком были некорректный дизайн опросной анкеты и конфликт интересов: исследование проводилось стороной, изначально заинтересованной в определенных результатах. «Вопросы перенасыщены профессиональными юридическими терминами, сформулированы так, чтобы склонить респондента к определенному ответу, и в целом не позволяют зафиксировать виктимный опыт жертв преступлений», — резюмировали этот опыт исследователи из Института проблем правоприменения.
Что опрос говорит о виктимизации в России
Всероссийский опрос жертв преступлений проводится раз в три года, на сегодняшний день прошли три его волны, в 2018, 2021 и 2024 годах. Если в первой волне самыми частотными преступлениями были кражи и мошенничества, то в последние годы это киберпреступления: в волны 2021 и 2024 годов о такой виктимизации в последние 12 месяцев заявили около 3% респондентов — в два раза больше, чем в 2018-м.
Кражи при этом по-прежнему широко распространены: во все три волны о них заявляли 1,3–1,9% опрошенных. Классические мошенничества сходят на нет: по-видимому, как минимум часть мошенников переходит на более безопасные онлайн-схемы. Стабильно растет число нападений: если в опросе 2018 года о нападении сообщили 0,6% респондентов, то в 2024-м — уже 1,2%.
Вероятность виктимизации и ее характер связаны с полом и возрастом. Так, среди молодых респондентов больше жертв нападений, чем среди людей постарше, а среди мужчин — больше, чем среди женщин. Примечательное исключение — группа 18–24 лет: судя по результатам опроса, в этом возрасте женщины как минимум не реже мужчин подвергаются нападениям (либо мужчины чаще умалчивают об этом при опросе, либо и то и другое). Вопреки стереотипному представлению об обманутой бабушке, процент жертв киберпреступлений тем ниже, чем старше возрастная группа. Можно предположить, что виктимизация этого типа сильно зависит от активности пользования интернетом.
Чем моложе пострадавший, тем ниже вероятность сообщения в полицию о насилии, особенно у мужчин. Например, из жертв нападений старше 65 лет в полицию обратились 91% женщин и 76% мужчин, в группе 18–24 — 43% женщин и 26% мужчин. В кражах и киберпреступлениях закономерность похожая, но не такая выраженная.
Это самые простые наблюдения, которые можно сделать на опубликованных ИПП данных. Значительный размер выборки и большое число переменных, описывающих преступление, пострадавшего и его поведение, позволяют отвечать на более сложные вопросы.
Например, понятно, что огромная доля киберпреступлений не находит отражения в официальной статистике — но какая часть нерегистрируемой преступности объясняется тем, что люди не обращаются в полицию (на языке социологов — естественная латентность), а какая — тем, что полиция не регистрирует обращения, чтобы не портить статистику заведомо плохо раскрываемыми делами (искусственная латентность)? Результаты опроса говорят о том, что в 2021 году полиция не узнала о 60% онлайн-преступлений с ущербом, — при этом более чем в половине случаев, когда пострадавшие обращались к правоохранителям, дело по их заявлению не возбуждали.
От чего, вообще, зависит, обратится ли человек в полицию? Другими словами, как искажена официальная статистика преступности, какие преступления и в отношении кого систематически не попадают в нее? Мы видели, что простое усреднение указывает на связь вероятности обращения в полицию с полом и возрастом, — но чтобы убедиться в таком выводе, нужно учитывать и другие параметры, например характер и уровень ущерба. Моделирование показывает, что при прочих равных молодые люди и мужчины действительно недопредставлены в полицейской статистике — как и те, кто становится жертвой преступления не в первый раз.
Какой ущерб наносит преступность? Это нетривиальный вопрос: даже если каким-то образом учесть стоимость всего похищенного и испорченного, все затраты на медицинскую и психологическую помощь, такая оценка не будет полной — непонятно, как учитывать выросшую тревогу или снизившееся качество жизни. Но можно, используя вопросы о доходах и об удовлетворенности жизнью, прибегнуть к трюку экономистов и переформулировать вопрос про ущерб примерно так: «на сколько рублей нужно увеличить доход жертвы преступления, чтобы вернуть его или ее удовлетворенность жизнью на уровень, как если бы опыта виктимизации не было?». Тогда можно подсчитать, что в 2021 году совокупный ущерб составил около 1,75 трлн рублей доходов домохозяйств (примерно 1,3% ВВП).
Как устроен российский опрос о криминальной виктимизации
Первая волна опроса прошла в 2018 году. Вместо юридических формулировок в его анкете используется обыденный язык. Содержательная часть анкеты начинается с вопроса: «Вспомните, пожалуйста, было ли такое, что вас обокрали, вас побили, вам угрожали, вы стали жертвой насилия, мошенничества или других преступлений в России за последние пять лет?». Если ответ положительный, респонденту задают вопросы о характере последнего по времени инцидента и его обстоятельствах. Тип преступления определяется по набору ответов на преимущественно дихотомические вопросы: применялось ли насилие? видел ли респондент преступника? понес ли он финансовый ущерб? — и так далее. Это затрудняет сопоставление результатов опроса с официальной статистикой, но позволяет избежать некорректных квалификаций из-за путаницы между понятиями: например, жертва квартирной кражи или разбоя может сказать, что ее «ограбили», но произошедшее ни в том, ни в другой случае не является грабежом.
Помимо вопросов о преступлении, респондента спрашивают о его действиях после инцидента — например, обращался ли он за медицинской помощью? в полицию? рассказал ли кому-то из близких? — а также о его социально-демографических характеристиках. Если ответ на вопрос о виктимизации отрицательный, интервьюер задает только блок вопросов про соцдем — благодаря этому опрос позволяет сравнение жертв и не-жертв. Анкета опроса и формулировки вопросов и ответов в основном одинаковы во всех трех волнах.
Опрос проводится по телефону, участвуют в нем люди от 18 лет. Обзвон продолжается до тех пор, пока не наберется 3000 респондентов, сообщивших о виктимизации в последние пять лет. Выборка для обзвона формируется с помощью случайного сэмплирования реестра телефонных номеров. В последней волне, в отличие от двух первых, сэмплирование было географически стратифицированным, благодаря чему в итоговой выборке более сбалансированно представлены разные регионы.
Для исправления искажений, связанных с достижимостью разных групп кандидатов в респонденты, в каждой волне для каждого наблюдения рассчитаны корректирующие веса: чем больше не-ответов оказалось в данной группе, тем больше веса придается голосам тех, кто ответил. Такое исправление пропорций проводилось по трем измерениям: доля субъекта федерации в общем населении страны, половозрастная структура на уровне федерального округа и доля людей с высшим образованием — тоже на уровне федокруга. На практике это значит, что вместо средних значений нужно оперировать взвешенным средним (обратите внимание, что ошибка взвешенного среднего считается сложнее обычного). Интерфейс функций статистических пакетов обычно позволяет указать переменную, содержащую веса наблюдений.
Необходимо помнить, что в дизайн выборки заложена репрезентативность на уровне страны, но не на уровне отдельных субъектов: хотя набор данных содержит переменные региона и федокруга, использовать их для получения оценок для отдельных территорий будет некорректным.
Какие есть ограничения
Опросы — хороший инструмент для мониторинга виктимизации, но не идеальный. Во-первых, они плохо подходят для оценки распространенности некоторых типов преступлений. Например, жертвы убийств, коррупции или экологических преступлений в опрос не попадут. Жертвы насилия со стороны партнеров и изнасилований вряд ли будут готовы говорить о травмирующем опыте незнакомцу, который им позвонил (однако раскрывать эту проблему опросными методами, просто другими, все же можно). Наконец, бывают и преступления без жертв, например хранение наркотиков. Это значит, что на основании результатов таких опросов нельзя оценивать ни общий уровень виктимизации, ни уровень преступности — тот и другой будут существенно занижены.
Во-вторых, ограничения связаны с самим телефонным форматом опроса. Можно предположить, что люди, побывавшие жертвой онлайн-мошенничества, с меньшей вероятностью станут рассказывать о себе какому-то незнакомцу, который просит поучаствовать в опросе жертв преступлений. С другой стороны, среди людей, которые все еще участвуют в телефонных опросах и отвечают на звонки с незнакомых номеров, процент жертв киберпреступности, наоборот, может быть больше, чем в населении в целом. Другими словами, полученная оценка может быть смещена в силу самоотбора в респонденты — но какой силы это смещение и даже в какую сторону, без дополнительных исследований сказать невозможно. Однако есть основания полагать, что оно незначительно. Об этом говорит сравнение с оценкой уровня виктимизации, полученной в Комплексном обследовании условий жизни населения (КОУЖ), которое проводит Росстат. Это не телефонный опрос, его проводят лично, то есть описанные выше механизмы смещения работать не должны. Так вот, по данным КОУЖ, доля россиян, в 2024 году ставших жертвами преступлений, с 95%-ой вероятностью лежит в диапазоне 3,6–3,8%. Опрос ИПП, если не учитывать ответы про киберпреступления и покушения на них, про которые в КОУЖ не спрашивали, дает очень близкую интервальную оценку — 3,7–4,4%.
Еще одно важное ограничение тоже связано с киберпреступностью. Логика опроса такова, что респонденту задают вопросы только про последнее по времени преступление. Высокая частотность киберпреступлений и покушений на них означает, что, если с человеком произошло несколько преступлений, то у киберпреступления выше шансы оказаться самым недавним — а значит, оно может «закрыть» собой другие преступления от исследователя. Кроме того, нужно вспомнить, что опрос ведется, пока не будут опрошены 3000 человек с виктимным опытом, — это значит, что широкая распространенность киберпреступлений сокращает число других преступлений, попадающих в выборку, что может снижать надежность оценок, связанных с этими преступлениями.
Советуем вам перед началом работы с данными прочитать статью с подробным описанием метода опроса. Из нее вы узнаете, например, о панельной части опроса (в 2024 году впервые опросили часть людей, которые участвовали в волне 2021 года), которую мы здесь не обсуждали, но которая может быть полезна для ответов на вопросы о том, как изменения в жизни человека влияют на риск виктимизации, или о том, как виктимный опыт меняет жизнь человека.
* Минюст считает иноагентом.